Записки умирающего оптимиста

В редакцию российского МН человек прислал свою документальную повесть — о том, как ему подсаживали почку. Повесть оказалась чересчур большой, чтобы опубликовать ее целиком, поэтому наши коллеги попросили Владимира сократить ее хотя бы до 14 000 знаков. И они пожалели, что на это согласились. А следом за ними и мы.
Текст: Владимир Жуков

Я в душевой второй хирургии. Настырный солнечный луч отыскал-таки прореху в окошке, наспех замазанном водоэмульсионкой, и теперь прямой наводкой бьет мне прямо в зрачок.

Что там, за окном? А там — жизнь. Третий день идет операция по подъему атомной подводной лодки “Курск” в Баренцевом море. В Москве Вахтанговский открывает 80-й, юбилейный сезон — естественно, “Принцессой Турандот”. Курс доллара — 29,36, евро — 26,76. Сайт “Астролог” сулит своим посетителям “непредсказуемые преграды”, а Девам, Близнецам, Рыбам и Стрельцам (я — Стрелец) — еще и неудачный день.

Веселенькое дело! Мне тут приходит в голову: а ведь эта старая бритва, что сунул мне кто-то из докторов, — она послужила уже многим здешним пациентам. Да, с санитарией у них тут не ахти. Только какого-нибудь СПИДа мне недоставало…

Конечно, надо было заранее позаботиться об этой минуте, собрать что-то вроде дежурного чемоданчика. Но я не думал, что не успею на несколько минут просто выскочить из такси, когда буду мчаться мимо собственного дома.

Вообще все складывается как-то слишком уж легко. Разве так бывает? Может, “моя” почка просто не подошла кому-то из “крашеных”, то есть коммерческих больных? Но мне хочется думать, что кто-то там, наверху, и впрямь позаботился обо мне. И не только потому, что мой гемодиализ — очистка крови аппаратом искусственной почки — обходился казне в копеечку.
И странное дело: мне теперь самому захочется помогать другим. Черт побери, как все просто! Чтобы люди относились внимательнее друг к другу, кому-то надо, оказывается, просто первым сделать этот шаг.

…В душевой нет зеркала — и слава богу. Ибо я и так знаю, что могу в нем увидеть — голого измученного человека, с белым, рыхловатым и до неприличия непропорциональным телом. Представьте себе сутулую спину, костлявые плечи и худющие, дистрофичные руки, тонкие настолько, что, если поднимешь правую, браслет с часами соскальзывает чуть не до самой подмышки. При всем при этом — пивной животик футбольного фаната и старческие отечные щиколотки. А еще — отчетливо наметившаяся грудь 11-летней девочки. Все это — побочные действия преднизолона, сильнейшего стероида, который мне придется принимать пожизненно. А самое запоминающееся у этого человека-трансформера — лицо. По-хомячьи одутловатые щеки и, конечно, глаза — слезящиеся, красные, в сеточке сосудов и вдобавок водянистые, вроде подтаявшего желе, — они, кажется, вот-вот выплеснутся из век.

Еще пару лет назад я был совсем не таким. Я будто вижу себя на фото — подтянутым, спортивным. Я летел по жизни, чуть пригнув, по своему обыкновению, голову. И не было препятствий, которые я счел бы для себя непреодолимыми.

За что? Почему это случилось именно со мной? Этот дурацкий вопрос, догадываюсь, задают себе все. Но рано или поздно он, этот вопрос, перестает казаться дурацким, а становится самым что ни на есть главным. Потому что начинаешь догадываться: может, смысл отпущенного тебе — именно в том, чтобы ты попытался найти ответ?

И оттого эта каморка — никакая на самом деле не душевая. Это магическое место. Это как та киношная туалетная комната, врываясь в которую герой меняет одежду, цепляет парик, накладывает грим — и выходит другим человеком. Судьба в лице конвоира ждет его на выходе, нетерпеливо поглядывая на часы. Но он обманывает судьбу.

Из угла я улавливаю боковым зрением какое-то неясное движение, слышу всплеск воды. Это Маша, ей лет 19, а может, и все 25. Как и я, она идет на пересадку, только ее оперировать будет, кажется, сам Шумаков.

Она почти не отворачивается. Мы все тут братья и сестры. В миг, когда человек зависает между жизнью и смертью, все половые, возрастные и прочие грани стираются.
К тому же Маша — девушка современная. Не исключаю, что и на операцию она отправится с неизменным плеером в ушах. А может, мы и в самом деле станем сегодня братом и сестрой. У меня окажется левая почка, у нее от того же донора — правая…

Я спохватываюсь: меня торопят. Потом я увижу в фильме “21 грамм” с Шоном Пенном в главной роли, как готовят к трансплантации больного “за бугром”. Он лежит себе в койке, а сестра в перчатках электробритвой заботливо выбривает ему грудь.

А 21 грамм — столько весит человеческая душа. Когда тело взвешивают до и после смерти, разница будто бы оказывается именно такова. Этот лишний 21 грамм у меня сейчас, верно, где-то в пятках.

…Станок, которым я еложу по своей груди, ужасно тупой и даже ржавый. Но еще более тупой он оттого, что забился моей собственной шерстью. Меня снова торопят. Я нервничаю. И чем больше нервничаю, тем нескладнее у меня выходит. Одна парикмахерша недавно сделала мне комплимент: такие густые волосы она встречала всего один или два раза в своей жизни. Наверное, то были гормональщики вроде меня. И вот станок уже вовсе не бреет, а скорее вырывает волосы с корнем. Но я скребу, скребу — будто яростно счищая с себя невидимые струпья своей предыдущей, не слишком удавшейся жизни. И моя собственная кровь не понарошку заливает меня…

Понятно, почему спешат врачи: трупную почку надо имплантировать в новое тело в течение 20, максимум 25 часов. Потом, как и всякое лишь охлажденное мясо, она начинает портиться. “Моей” уже 27. Ведь неспроста мне велят брить не только области живота и паха. Это означает: врачам могут понадобиться вскрытие грудной полости и прямой массаж сердца… И вертится на языке стишок в жанре черного юмора: “Я проснулся — вот те на: на подушке ордена”.

Немного игривое настроение — оно часто возникает, когда мне не по себе. Кстати, должен сознаться, что обманул тебя, читатель. Нету тут, в душевой, кроме меня никого, никакой такой Марии. И с чего я это выдумал? Наверное, мне просто хочется, чтобы кто-нибудь был рядом...

Дальше все произойдет очень быстро. Меня уложат на каталку и привезут в операционную. Где-то рядом будет находиться будущая часть моего тела, 180 граммов чужой плоти. Припоминаю, как выглядит филе куриных грудок — наверно, это должно быть что-то похожее?

Анестезиолог даст наркоз

Маски с веселящим газом — закисью азота, как это показывают в голливудских лентах, не будет. Обычный укол в вену. И контрольный вопрос анестезиолога: “Вас что-нибудь беспокоит?” Ничего-то меня не беспокоит, кажется, мои мысли вообще далеки от происходящего. И потому отвечаю весело — без всякого газа: “Положение в Югославии”, чем, в свою очередь, изрядно веселю всю операционную. И в приподнятом настроении отключаюсь.

…Четыре часа операции пролетят как один миг. Очнувшись, я услышу над головой женский голос: “Больной, просыпайтесь!”

Первая реакция: жив! И мгновенный дикий выброс адреналина…

Потом меня везут на каталке в палату, и голова моя выбивает торжественную дробь на жестком настиле, обтянутом тонкой клеенкой. Я хочу возмутиться: не дрова, мол, везете! Но решаю поберечь силы. Подвезя к кровати, меня просто опрокидывают в нее, как тележку с песком.

Так я ныряю в мою новую жизнь.

Второй день после операции

Ухватившись за тряпку, привязанную к спинке кровати у ног, пытаюсь садиться на постели. Нестерпимая боль всякий раз пронзает распоротые мышцы живота. Меня кормят с ложечки. После еды, передохнув, берусь за мяч. Детский, надувной. Врачи велят накачивать его по многу раз, разрабатывать легкие — они почему-то опасаются застойных явлений.

Разрабатывать приходится и кишечник, что после операции никак не “запустится”, из-за чего больного еще несколько дней изводят и ненавистной “катаклизмой”.

День четвертый

В коротковатом медицинском халатике, из-под которого виднеется мочеприемник — что-то вроде пузыря, прибинтованного к правой ноге, шкандыбаю по коридору. В мочеприемник из катетера сочится бурая жидкость. Бурая — от крови: так всегда бывает в первые дни, особенно если передержанная почка уже начала “подгнивать”. А мочеприемник — оттого, что свой мочевой пузырь у больного с неработающими почками быстро усыхает, превращаясь в некое подобие сморщенной черносливины.

Под халатиком у меня широкий, как у японок, пояс-бандаж на липучке. Он поддерживает внутренности: швы на распоротом животе могут пока их не выдержать. А шкандыбаю я на старый добрый гемодиализ: пока новая почка наверняка не примется, искусственная будет ее страховать.

Несколько суток длится тревожное ожидание: примется ли? Каждый день я тщательно замеряю количество выпитого — и “выделенного”: какова разница, не задерживается ли жидкость? И снова мне везет: задержки нет, а содержимое мочеприемника постепенно светлеет.

И вот под сонное чертыханье юного Сереги, соседа по палате, вскакиваю по будильнику в уборную — сперва каждые полчаса, потом каждый час. Что поделаешь: сдувшийся естественный мочеприемник приходится разрабатывать осторожно. Как приговаривают любители пива, опорожняясь в подворотне: пусть лучше лопнет моя совесть, чем мочевой пузырь.

Брюки надеть все еще не могу — мешает катетер. Но поскольку передвигаюсь уже бодренько, видок с торчащим из-под халатика мочеприемником такой, будто я деловито прогуливаюсь в памперсах где-нибудь по главной аллее парка “Сокольники”.

Начинается бессолеваядиета — и я сразу уясняю смысл выражения “прийти, как лось к соли”. Знаете, как в американских тюрьмах наказывают проштрафившихся заключенных? Нет, не карцером и не лишением контактов с окружающим миром. Им всего лишь дают ту же пищу, что обычно, но совершенно пресную. Еще одно ниспосланное мне испытание по части однообразия ощущений, сужения жизненных смыслов.

Я уже дома

Из наиболее ярких впечатлений — необычный запах собственной мочи. Такое же амбре, помню, стояло в послеоперационный период в больничной уборной, где на специальном столе громоздились ряды банок — у каждого из “пересадочников” имелась тут емкость для контрольного сбора анализов.

Я входил туда с ужасом, и скрип двери, раздаваясь в ночи, будил больных, чьи койки за неимением мест были выставлены напротив, в больничном коридоре.

До сих пор помню эту картину: десятки посудин разного калибра с содержимым самых разных цветов и оттенков — то будто пытались возродиться к жизни десятки чьих-то неупокоенных душ. Казалось, меня поджидает хоровод мертвецов, вовлекающих в свой круг живых. Подобный сюр можно увидеть разве что в глазном морге Института имени Гельмгольца: только там из таких же банок на тебя таращатся десятки заспиртованных глазных яблок…

Своего нового запаха я поначалу тоже боюсь. Это как присутствие непрошеного гостя в доме. Как назло, у меня ломается слив в туалете, и до прихода сантехника, задерживая дыхание, я брезгливо смываю эту чужую мочу душем. Но запах не исчезает, казалось, он проникает даже через двери… Так приходит осознание, что внутри тебя — чужой.

…Обнаруживаю себя свернувшимся калачиком на полу рядом с диваном. Сколько времени? Какой сегодня день? Не осуждайте меня. Да, это я опять по-свински, вдрызг, до блевоты… трезв. Я не в силах больше, как та лягушка, взбивать ослабевшими лапками свою ежедневную сметану. Но не могу и не делать этого. Еще и потому, что не могу предать эту почку. Ведь тем самым я предам всех тех людей, которые продлили мне жизнь на эти шесть лет. И еще 15 000 таких, как я…

Если ты слишком много думаешь о смерти, то рано или поздно открывается надежный способ никогда не умирать. Надо просто… не жить. В смысле — жить так, чтобы переход от фактической духовной смерти к биологической оказался бы потом почти незаметен.

И я бегал в благотворительную столовку в бывшем здании детсада у метро “Водный стадион”, сидел за столом со сморщенной старушкой с восковыми пальцами. Я так же хлебал жидкий безвкусный суп, столь напоминавший больничный, и жевал тефтели из риса и белого мякиша. Раз в месяц увозил на тележке дармовую гречу, подсолнечное, сахар…

Я зажил жизнью этой старушки и в остальном и стал глядеть на мир ее выцветшими, подслеповатыми глазами. Я мог многие месяцы носить и дома, и на улице одну и ту же рубашку и брюки. Последние были такими древними, что в кармане отыскалась заначка в 50 еще советских рублей. При росте 182 я весил 66 кг. И сестры в процедурных кабинетах снова, как в школьные годы, начали мне тыкать: “Разделся? А че такой тощий, не завтракал, что ль, с утра?” Только пинками я мог заставить себя выйти на прогулку — да и то лишь чтобы минут 15, изнывая, потоптаться у подъезда. Я перестал бриться. И месяцами не видя себя в зеркале, я почти физически ощущал, как желтеет и высыхает кожа у меня лице.

А потом я и сам осознал, что умер еще несколько лет назад, тогда, в больнице. И сейчас будто смотрю на себя прежнего откуда-то сверху.

…Встретилась загадка: “За стеклянной дверцей бьется чье-то сердце. Сколько ему еще биться?” — спрашиваю я уже себя. Сердце обычного человека совершает за жизнь три миллиарда ударов. Вроде чудовищно много, целая вечность. Но я слышал и то, как на эхограмме, или на эхе, как у нас говорят, трепещет живое сердце конкретного человека. Будто квакает — жалобно так.

Я жалею это незнакомое сердце. Я жалею теперь все-все живое. И если верно то, что гуманизм — это учет человечеством конца пути, то я, наверное, один из самых убежденных ныне живущих гуманистов. Когда меня вызывают на пересадку, знаете, чему я радуюсь больше всего? Тому, что все-таки могу прожить еще, возможно, лет пять. Потому что одно из абсолютных противопоказаний к операции, о чем я прекрасно знаю, — прогнозируемая продолжительность жизни больного менее пяти лет. Значит, поколебавшись, медицина все-таки дает мне еще пятилетку — аж до 20 августа 2006-го…

Себя, конечно, я жалею тоже. Когда перед самой пересадкой снимаюсь на паспорт, фотограф замечает, что очень уж у меня грустное лицо. Она даже пошутит: нельзя, мол, пялиться в объектив с таким видом, будто хотите спросить: “Доктор, я умру?”

Ну где ты там, пустоглазая, безносая, крадущаяся в ночи, как говаривали древние египтяне… Остается лишь просыпаться и радоваться каждому своему дополнительному утру.

Так, день за днем, я преодолеваю барьер еще в полгода. Потом еще два раза по столько. Потом еще, еще… Почему так получается — никто до сих пор не может понять.

Так или иначе, оглядываясь назад, никогда не прощу этому вероломному организму, что из-за его фокусов я так и не решился завести себе собаку или кота.

Уморы и обжоры Ты ведь слышал о том, что все болезни от нервов? Так вот: это правда. Даже расстройства питания — и те идут не от желудка, а из головы. До чего могут довести себя люди, перекладывающие проблемы с больной головы на здоровый желудок, — читай дальше. Текст: Олег Цукренко, иллюстрации: Лекс 052